Берлин

Талый иней, покинутый велосипед.
Я врастаю в ансамбль из камня и стали.
В этом городе всё не навстречу, а вслед.
Граммофонной иглой начинаю сначала.

Все прохожие – наспех, и все – стороной.
Каждый вдох – напрокат под большие проценты.
Но меня так и тянет идти за тобой
в этом городе, не ожидающем света.


Мне страшно. На небе Медведица…

Мне страшно. На небе Медведица.
Во тьме – неподложный смысл.
Волна беспокойно пенится
о богом заброшенный мыс.

Трещит винтовая лестница.
Взбираюсь на самый верх.
Мой старый маяк в целости,
один устоял из всех.

Мне холодно. Сырость острова.
Вторгается в окна шторм.
Я вижу вечерю апостолов,
и я среди них – сон за сном.

Все туже петля сужается,
стянув за полярный круг.
Как гулкие отзвуки гаубиц,
удары пронзают грудь.

Мой старый маяк обителью
другим послужить не смог.
Мне выпало быть смотрителем
на долгий и смутный срок.

И если не ты, то кто еще
возьмется меня спасти?
Под белою снежной толщею
я буду в конце пути.


Это было зимой

Сегодня было так солнечно, что ты начал думать, как будто сырой и холодной зимы вообще не бывает. Кожа реагировала на теплые лучи так, что все предыдущие тактильные контакты начинали приобретать в памяти притупленный характер пост-эффекта вплоть до своего полнейшего прекращения. Все началось заново. И даже как будто впервые. Как первая любовь. Или поздняя. Казалось бы, весна еще впереди, но ты уже опоздал. Потому что не успел приготовиться к внезапной встрече. Потому что она без всяких предупреждений заглянула в створку дверей, которые ты не успел закрыть наглухо. Весна увидела тебя таким — хмурым, стертым, растраченным. Совсем не парадным. Войдя в двери, она прикоснулась к тебе, вызвала на откровение.

А потом она ушла так быстро, как будто ее вообще не бывает. Это было зимой.


OK, Google, обмани меня

Эта пресловутая фраза о том, что «у стен тоже есть уши», раньше несла вполне человеческий посыл. Так овеществляя «неброское» присутствие человека, способного принять и обработать информацию, мы придавали ситуации мистический оттенок, только чтобы выкрасить ее в контрастные цвета и лучше запечатать в сознание слушателя – этакая яркая упаковка, исполняющая свою задачу по привлечению внимания и вербованию сегментов памяти.

Но шли годы. Мир становился неизбежно сложнее, общество – избирательнее, день – насыщеннее, коммуникация – потребнее, информация – доступнее, а стены – а что стены? У стен все еще есть уши. Только для этого присутствие посторонних людей уже не является обязательной составляющей.

Часто ли вы включаете свой компьютер (лэптоп, планшетник, смартфон)? А часто ли вы его выключаете в течение дня? «Смартфон? Планшетник? Кто же их выключает?» – спросите вы. Эти «гаджеты» вполне-таки себе естественно и уверенно отвоевали право на круглосуточное, «неброское» присутствие во время нашего завтрака, прогулки с близкими, сугубо личного разговора, рождения мечты, формирования цели.

Мы стали такими нечувствительными и «оглобализированными». Нам притупили чувство собственного достоинства и выделили съемное пространство на своей «линейке» от деления до деления. В нас убили самое лучшее проявление хаоса и самое естественное право на тайну. Но все это произошло по нашему пассивному согласию и соучастию.

Если раньше нам представлялось неприемлемым, что спутники из космоса способны разглядеть время на наших часах, то сегодня подобное вторжение в частную жизнь нас совсем не ущемляет. Мы об этом просто не думаем. Нас приучили не думать. Отучили. Обучили.

Нам привили новый тон хвастовства с привкусом неловкой скромности и моду на разнузданное откровение до наготы души с налетом непорочной наивности и горьким послевкусием. Нас убедили, что сети, которые на самом деле выбивают из общества, по справедливости называются социальными. Нам внушили, что «сети» объединяют, а не заманивают. Нам урезали семантику «сетей».

А потом самозваный, но уместный, невидимый, но присутствующий, Великий Компилятор, оцифровавший формулу Бога «видеть и слышать всех одновременно», принялся за дело. Он обрабатывает и эксплуатирует информацию, полученную от нас, чтобы вернуться обратно и предложить сделку. Пользуясь формулой Бога, он действует методами Дьявола. Такой простой парень, с ним легко. Он все знает. И каяться не надо.

OK, Google, отчасти я обращаюсь к тебе. И все же, ты пока Недобог. Нужно еще учиться читать мысли. Но ты на правильном пути. Однажды я вспоминала детство, говоря о своем первом велосипеде. Ну помнишь, ты тоже был в комнате… Вечером того же дня ты собрал и отобразил список самых выгодных предложений по детским велосипедам. Таким же, как в моем детстве! А еще мне как-то вдруг захотелось поесть гранат. Я высказала это вслух, а через час забыла. А ты не забыл. В тот же день ты предложил мне десять избранных рецептов гранатовых коктейлей. Я и не знала, что их столько. Но ты постарался рассказать об этом в каждом рекламном окне. Разве это не мило?

А потом ты собрался мужеством, и однажды вышел из-за кулис в свет. Дал знать, что к тебе можно обратиться, что ты услышишь нас, если так, по-дружески, по-свойски бросить тебе: «OK, Google».

Почему никто не спросит себя: «если он реагирует на эту фразу, значит, он слушает меня постоянно, чтобы не пропустить именно ее?» Да! Чертовски да! Скажите это себе.

Вас слушают. В тот самый момент, когда вы доверяете тайну, когда сами обещаете ее хранить. Вас приравняли к подозреваемым и потенциальным носителям зла, за которыми следили во все века. А за вами теперь следят на всякий случай, «заодно». Если вас это уже не унижает и не оскорбляет, значит, что-то однозначно пошло не так. Значит, что-то нужно менять.

Нам стало нравится выставляться напоказ. Как «потемкиснкой деревне» ярким фасадом вперед. Как Джоконде из картины Леонардо. Как Кадиллаку из редкой коллекции. Но наша улыбка не всегда таинственная, а под капотом не всегда V12. Мы отдаемся в руки чужих без единого остатка, а потом мгновенно выгораем как фитиль, не окруженный парафином. И когда приходит он, Великий Компилятор, чтобы забрать все то, что мы выставили, мы стоим посреди площади – безоружные и, в общем-то, покорные. Подготовленные.

Если раньше преобладали и доминировали такие понятия, как созидание, наследие, как труд, базирующийся в первую очередь на нравственном мотиве, а не на перспектве материальной отдачи, то теперь все продается и все продаются. Нам рекламируют товар, чтобы его продать. Нас рекламируют покупателям, чтобы продать наши умения. Мы живем по принципу торгашей, обменивая на тридцать сребреников все самое ценное, что имеем. Не одаривая. Не трудясь во имя созидания и наследия. Не по пути личной духовной потребности, минуя и общественное наследие, и созидание ему во благо. А все это ради условной единицы, с которой играют на биржаж, одновременно устанавливая новую цену нам самим. Мы продаем, и нам продают.

OK, Google, обмани меня. Забери у меня жизнь. Я протягиваю ее тебе своими же руками. Покажи мне все то, к чему я выказываю интерес и смею озвучить. Избавь меня от долгого пути, по которому мне, как это казалось до тебя, нужно было пройти к своей цели самому. Подведи меня к ней. Укажи на нее и назови цену.


Мне нужно привыкнуть…

Мне нужно привыкнуть
на подступах к новому времени,
что, целясь навскидку
и вроде бы как потерянной,

сжимая котомку
из нажитого с отрепьями
и как-то в размолвку
с совсем уже непотребными,

прошедшими рубку
и стертыми к черту нервами,
молчанием в трубку
дано мне в конце уверовать

в твоих диссонансов
с моими глухое созвучие.
Не это ли разве
для нас уготовано случаем?

Мне все нужно взвесить,
чего бы оно не стоило
с двумя неизвестными,
данными по условию.


В твоем зеркале

В твоем зеркале
обратная гравитация.
Все как будто вверх головой,
и я решительно падаю в космос.

Вместе со мной
падают дирижабли,
взрываются о метеориты,
выталкивают волной в стороны.

Под головой
навсегда сменяется
до боли знакомый Млечный Путь
на неведомые туманности.

Я отвожу глаза,
и тебя все равно нет.
Темная комната не в отражении
кажется вполне огибаемой.

Но ты не рушишь
скрипом вздутого пола
тишину своего космоса,
сжатую в двадцать квадратов.

В твоем зеркале
обратная гравитация.


В самый важный час…

В самый важный час
не идут слова.
Не гремит ответ
на немой вопрос.
Позвони и сбрось.
Целых десять лет
телефон молчал.

Хочешь, невпопад
будем говорить
о совсем другом.
Только позвони.
Нет ничьей вины,
просто в горле ком,
да и мы вразлад.

Десять долгих лет
я хотел сказать,
что цепочки встреч
будут впереди.
Но стою один.
За тоскою вслед
забываю речь.


Невыносимо громко

Невыносимо громко.
Если еще немного –
связки ее порвутся.

Гнутся мои колени.
Слышу ее по звеньям
всех площадей и улиц.

Вроде бы ты в дороге.
Вот уже слишком долго
я без чутья волчицы.

Спицы трамваев. Искры.
Начерно стерты мысли.
Скорая помощь мчится.


О ней говорят, что пала…

О ней говорят, что пала.
Не разрушена, не снесена.
В окна смотрела залы,
кухни и спальни стена.

Долго смотрела, прямо,
щурясь и без стыда.
Я ненавидел раму
из дерева и стекла.

Но наступила осень
в сотый, казалось, раз.
Стену за рамой сносят –
пала стена за час.


Стена

Черный город ни с кем не знаком.
И чертовски не хочет знаваться.
Если кто и задушит в объятьях,
этот только обдаст холодком.

Лишь на редком, особом пути
за спиной он оглянется смутно
и по темному времени суток
обознавшись, позволит уйти.

И его ничего не проймет –
у него суррогатное сердце
с частотой колебания в герцах,
выдаваемых под расчет.

Мне его не хватило сполна,
чтобы вырваться прочь из неволи.
Он сказал мне однажды без боли:
здесь когда-то стояла стена.