Двери. Стены. Оконные рамы.
В полумраке все тени длинней.
Я читаю про камни и храмы
из холодных и мертвых камней.

В кровь кусаю иссохшие губы
в бесполезном, неравном бою.
Этой болью ты будешь загублен,
этой кровью тебя напою.

Лжет избранник. Воровано знамя.
В полумраке все тени бледней.
Эти страстно воспетые храмы
из холодных и мертвых камней.

Раковина, посуда, стены.
Спустя полчаса окна.
У меня даже нет растений
на подоконных полках.

Снаружи стоит нищий,
выносит мои двери.
Клянется всуе Всевышним
и мерит деньгами веру.

Весна – да и та – завралась.
И будто сквозь сердце свая.
Лишь ты, укорив малость,
меня отведешь от края…

Задушила простуда,
растрепала мечта.
Я сегодня Иуда
за спиной у Христа.

И в волнениях Леты
можно выбраться вброд,
но упала монета
на тупое ребро.

Не случилось, и Бог с ним.
Не простилось, и пусть.
Я живу самым поздним
из родившихся чувств.

Ото лжи до обета
прогибаю перо,
но упала монета
на тупое ребро.

Задушила простуда,
растрепала мечта.
Я сегодня Иуда
за спиной у Христа.

Пустыни расчерчу в реки.
Проливом разведу земли.
Вулканы понапрасну дремлют.
Пойду и подниму им веки.

Кто свят был, тот теперь беснует.
По миру каждый клад разобран.
Несу и проживаю образ,
тебя не вспоминая всуе.

Ты ходишь по снегу, с дорог до парадных.
С порога до кухни. Из слов в немоту.
Сто тысяч просмотров сомнительной правды.
Едва ли случайны шаги за черту.

Фанерные стены, песочные замки.
Ты свел социальность до пошлых сетей –
из провода в провод, в точеной огранке,
где дней череда – вереница смертей.

Встаешь, заливаешь остывшей водою
отравленность чая, желая запить
немое общение с мертвой звездою,
не сеть протянув к ней, а тонкую нить.

Ты ходишь по краю, с прощенной за давность,
живой и разящей, все той же виной…
Сто тысяч просмотров дается ценой.
Одна и бесспорна, дарована данность.

Она смотрела на меня,
и взгляд ее разъела старость.
Былая пропасть, нас родня,
как рана, медленно срасталась.

Но мы роднились от вины,
а по любви с другими были,
и стали сладостно верны
мы оправданиям постылым.

Былая пропасть, нас родня,
как рана, медленно срасталась.
Она смотрела на меня,
и взгляд ее разъела старость…

Но мне впервые удалось
понять и проявить к ней зрелость.
И легче ей с тех пор спалось,
и смерти больше не хотелось.

Он был в плену у диких скал,
а в списках числился пропавшим.
Никто его искать не стал,
когда исполненная чаша

взорвалась, гнева не сдержав,
и смута, грянув в одночасье,
сравняла всех, кто слаб и брав,
и были все к беде причастны.

Его отбросило волной
на нелюдимые те скалы,
и возвращать его не стали,
но знали все – он там живой.

И полон мир был тишины
и равнодушием прощенных…
Не чувств там были лишены,
а осознания лишенных.

Ногами босыми бредет,
ей плачут вслед цветные лодки.
У всех на свете свой черед,
и вроде не был путь коротким…

Она не прятала себя
за ордена и граммофоны,
скорбела, истинно скорбя,
за тех, кто бедностью невольны.

У всех на свете свой черед,
и каждому – свои победы,
но час закатный настает,
и льется дождь на Кабо-Верде…

Плыву я прочь, а позади –
года, растраченные всуе.
Коварный скрип моей ладьи
надежды горсть – и ту – ворует.

Плыву, оставшись не у дел,
пытаясь вжиться в бесконечность,
а мне навстречу, так беспечно
сужая круг, грядет предел.

Он есть, он смотрит на меня,
в своем безумии развернут,
и вовсе, вроде, не маня,
заворожил и тянет в омут.

Коварный скрип моей ладьи
теперь воистину мне сладок,
и все, что было позади,
имеет значимый порядок.

Ни встреч не будет, ни разлук
в том онемении Вселенной,
напрасно вечным станет бренный –
грядет предел, сужая круг.