В твоем зеркале

В твоем зеркале
обратная гравитация.
Все как-будто вверх головой,
и я решительно падаю в космос.

Вместе со мной
падают дирижабли,
взрываются о метеориты,
выталкивают волной в стороны.

Под головой
навсегда сменяется
до боли знакомый Млечный Путь
на неведомые туманности.

Я отвожу глаза,
и тебя все равно нет.
Темная комната не в отражении
кажется вполне огибаемой.

Но ты не рушишь
скрипом вздутого пола
тишину своего космоса,
сжатую в двадцать квадратов.

В твоем зеркале
обратная гравитация.


В самый важный час…

В самый важный час
не идут слова.
Не гремит ответ
на немой вопрос.
Позвони и сбрось.
Целых десять лет
телефон молчал.

Хочешь, невпопад
будем говорить
о совсем другом.
Только позвони.
Нет ничьей вины,
просто в горле ком,
да и мы вразлад.

Десять долгих лет
я хотел сказать,
что цепочки встреч
будут впереди.
Но стою один.
За тоскою вслед
забываю речь.


Невыносимо громко

Невыносимо громко.
Если еще немного -
связки ее порвутся.

Гнутся мои колени.
Слышу ее по звеньям
всех площадей и улиц.

Вроде бы ты в дороге.
Вот уже слишком долго
я без чутья волчицы.

Спицы трамваев. Искры.
Начерно стерты мысли.
Скорая помощь мчится.


О ней говорят, что пала…

О ней говорят, что пала.
Не разрушена, не снесена.
В окна смотрела залы,
кухни и спальни стена.

Долго смотрела, прямо,
щурясь и без стыда.
Я ненавидел раму
из дерева и стекла.

Но наступила осень
в сотый, казалось, раз.
Стену за рамой сносят –
пала стена за час.


Стена

Черный город ни с кем не знаком.
И чертовски не хочет знаваться.
Если кто и задушит в объятьях,
этот только обдаст холодком.

Лишь на редком, особом пути
за спиной он оглянется смутно
и по темному времени суток
обознавшись, позволит уйти.

И его ничего не проймет –
у него суррогатное сердце
с частотой колебания в герцах,
выдаваемых под расчет.

Мне его не хватило сполна,
чтобы вырваться прочь из неволи.
Он сказал мне однажды без боли:
здесь когда-то стояла стена.


Днем и ночью

Все между прочим
пьют кофе в картонных стаканах,
симулируя в нем неподдельную нужду,
упакованную в значимость спешки,
и все эти перебежки…
Я никого не жду.
Мне хватает нежданных.

Днем и ночью
иные зализывают свои раны,
срывая синтетику на полупьяном ходу.
Я вместе с ними в рядах грешных.
За нами слежка,
но мы не меняем беду
на суррогат желаний.


Выйди на перекресток

Давай пороемся в причинах,
не подбирая повода,
чтобы срочно увидеть
небо в Эдинбурге.

Я в телефонной будке
старой части города.
У чая без сахара
вкус честнее.

Если тебе не все равно,
если дороги запахи,
а совсем не трофеи,
выйди на перекресток.

Мало ли, что нажито.
Изношено по касательной.
У живой музыки
звуки всегда острее.

Может еще что успеем.
Переведем время
на потухшие звезды.
Выйди на перекресток.


Зеркало

Есть люди, которых ты не знал с детства. Которые не прошли с тобой огонь, воду и медные трубы. Которым ты еще ничего не успел наобещать. Ни о чем не просил. Есть люди, которые входят в твою жизнь слишком поздно, чтобы что-то еще успеть, и слишком рано, чтобы все же не попытаться их удержать. Есть люди, которых встретишь одним случайным вечером, на каком-нибудь симпозиуме, посвященном гению. Разговоришься, улыбнешься. Этот человек улыбнется тебе в ответ, и ты постепенно поймешь, что вот ты встал как вкопанный на том самом срезе между «слишком поздно». и «слишком рано»… И то обстоятельство, что вам через два дня разъезжаться по разным городам, между которыми шестьсот километров, многое решает. Многому препятствует. Но все же… вечер докладов, речей, настолько нам близких и интересных, продолжается и каким-то волшебным образом переносится из университетских стен в студенческое общежитие, дорога к которому полна звезд, листвы и ассоциативных образов на коре старых и мудрых деревьев великолепноного и огромного парка Сан-Суси. Мы знакомы всего три часа, но на столе маленькой комнаты, в которой ты жила несколько лет назад, уже лежит чай, пиво и форель из Рыбинска. В этой комнате открытые и – снова – совсем неизвестные мне люди. Продолжаютя беседы о гение, о твоих ностальгических воспоминаниях, хотя уже так поздно, и нам нужно спешить на региональный поезд. А потом мы вместе смотрим «Зеркало» в шумном, качающемся вагоне. Вот бы все его фильмы посмотреть по кругу, но уже вместе! Таковы твои слова. Они – отражение моих мыслей. Обменяться телефонами – этого так мало. Есть люди, которых ты не знал с детства. Но в зрелом возрасте они вдруг предстают перед тобой, и у тебя возникает смутное ощущение, что ты смотришь в то самое зеркало. Ты сказала, что ничто не случайно. Спасибо тебе за простоту, Мария Менг.


В аэропорту

Чужие города, как чужие дети, – когда они смеются, ты хочешь остаться, а когда они плачут, тебе хочется уйти. Стоишь в аэропорту, как в прихожей, и гадаешь, что тебя ждет. Странный город – Стамбул. И аэропорт Ататюрк странный. Огромный, такой разный, по восточному щедро расточающий это европейское нечто из ровно-ложащегося света, полированных стен, качественной рекламы и бизнес-класса, который выглядывает из-за каждого угла с нарочитой непринужденностью.

А люди такие интересные. Раскрыты на ладони, как карты, – наблюдай и оценивай сколько угодно времени. Особенно если приходится сидеть двадцать часов и пытаться отвлечь свое сознание от верного потухания, перерастающего в болезненное желание сна. Вот и обозреваешь все вокруг и приходишь к неоспоримому мнению, что наглость обычно заметнее всего, в то время как скромность такая неприглядная и непотребная. Разве с ней отвоюешь холодное металлическое сиденье или место в середине очереди? Черта с два. А вот наглость – вещь практичная, вполне-таки применимая.

Вот сидит армянская семья неподалеку. Все веселые такие. Двое маленьких сыновей вскочили, убежали туда, где просторней, и вот уж полчаса подкидывают друг другу маленький каучуковый мяч. Развлекаются мальчишки по-своему, никому не мешают. А вот места их пустуют. И сиденья-то обычно за собой в общественных местах никто не столбит, если уходит надолго. Судя по азарту, детки вернутся еще очень нескоро. Только мать сидит и, как сторожевой пес, бдительно пасет два пустующих места. Подходит женщина, держа за руку ребенка с явными, бросающимися в глаза отклонениями, из-за которых он едва волочит ноги и судорожно кривит шеей. Женщина сажает ребенка на одно из свободных сидений, и мать двух веселых, здоровых, упитанных и безмерно счастливых детей мгновенно дает знать, что места-то заняты.

Мне становится стыдно. Я не хочу этого слышать, не хочу наблюдать этой сцены. Минут через пять я уже начинаю осуждать себя за молчание, а через час становлюсь уже непосредственным участником другой интересной сцены. Я подхожу к сиденью, которое приметила издалека, чтобы занять его на некоторое время. Рядом сидит женщина и, постепенно угадывая по моим движениям, что я собираюсь приземляться, она резко и четко произносит: «занято, девушка». Ну и ладно. Возможно, муж отошел на пару минут, или ребенок. Чего разделять их? Всех можно по-человечески понять. Если только не одно «но». Почему в огромном турецком городе, в этом большом аэропорту, где можно услышать самую чудную речь и открыть для себя звучание новых языков, эта женщина вдруг, не поведя и бровью, обратилась ко мне по-русски, если я не являюсь ни персоналом аэропорта, ни работником ресторана, готовым зазывать посетителей на улицах на любом языке, если это приносит прибыль? И почему, черт возьми, ей так повезло наткнуться на меня, человека с совсем не русской внешностью, но по случаю судьбы считающего русский язык своим родным?

Я притупленно киваю ей в ответ, одновременно посмотрев на нее такими глазами, которыми по обыкновению смотрит сдобный индюк на те самые новые ворота, но одновременно смутно догадывается, что новые ворота – те же старые, просто новые. Я делаю вид, что не понимаю слов, но угадываю посыл, и отхожу. Почему я так поступила? Даже не знаю. Как-то инстинктивно не захотелось становится частью этого абсурда, насильно расширяя границы русофонии, если со стороны это больше выглядит как эгоистическое нежелание переходить на интернациональный язык во избежание недопонимания между людьми на нейтральной языковой полосе.

А потом мне захотелось воды. Обойдя весь аэропорт и сделав несколько неудачных попыток купить воду из автоматов, которые просто сговорились портить нервы людям больше, чем утолять их жажду, я подошла к маленькому ларьку в самом краю аэропорта. Спросив, сколько стоит вода, и получив короткий ответ «четыре» от весьма приветливого человека, я передала монеты в привычной мне валюте евро, а он, как оказалось, ждал от меня турецкие лиры. «Ах, вы платите в евро», – спокойно заметил и он посмотрел на мое уставшее, осунувшееся лицо, согнувшиеся под тяжестью рюкзака плечи и только добавил, махнув рукой: «тогда одного евро достаточно». Так мы и распрощались, когда в следующем повороте я увидела курс евро к турецкой лире и поняла, что он взял с меня гораздо меньше, чем сказал поначалу в своей национальной валюте.

Мелочь? Возможно. Но разве ты ждешь большего от людей в аэропорту, которых, возможно, никогда больше не увидишь? Кто-то из жадности зажимает неиспользуемое сиденье, кто-то из наглости считает, что весь мир – его кухня. Кто-то может проникнуться самым обычным сочувствием, и взять за предлагаемый продукт меньше не потому, что это на самом деле заметно облегчит твою жизнь (ведь какая мелочь в один евро!). А просто так, чтобы проявить символичный жест соучастия, если позыв к нему так ясно выражен в твоих глазах.

Люди такие разные. Особенно в аэропортах – все раскрыты на ладони, как карты. И как любые карты, не все радуют, не все обнадеживают, но есть такие, в ногу с которыми ты готов идти дальше.


Хочется просто уйти…

Хочется просто уйти,
чтобы не быть замеченной.
Чтобы никто не спрашивал,
и не смотрел из-за плеч.

Чтобы просто бежать,
и никто не преследовал.
Так не люблю шумность…
Так мне шуметь не следовало…

Слово за словом, и вот -
срезано по касательной.
Частное в руки публики.
Мы не сошлись характерами.

Больно до стертых дыр.
Как в необжитой пустоши
все никуда не вяжется,
и ни одной души.

Вот бы кто долюбил,
но только если заслуженно.
Время вернуть хочется.
Хочется, а нужно ли?..