Как жаль, только время вышло…

Травемюнде, 21 Марта

Как жаль, только время вышло.
В углах моего посткосмоса
поскребывают мыши.
Поскрипывает крыша,
посвистывает в трубах,
и как-то совсем грубо,
бесцеремонно рыщут
в поисках сна и пищи
подонки или вандалы,
демократы и либералы.
Или в одном лице они,
те, что без роду и племени.
Мне ничего не надо.
А кто на чужое падок,
пусть утоляет жажду.
В реку не входят дважды.
Мне ничего не надо,
и при таком раскладе
я объявляю громко
конец золотой эпохе.
Наглухо, без суматохи
заколочу окна.
Я никого не знаю.
Даже в собачьем лае
не узнаю собаки,
той, что не лезла в драки,
только у ног скулила
как-то совсем уныло,
лапу поджав хромую.
Я никого не ревную
к этому новому времени,
если они уверены,
что перемены к лучшему.
Я не ищу созвучия.
Все здесь теперь иначе
с чьей-то легкой подачи.
Да и мы побогаче:
время проплачено,
значимое растрачено.
Все остальное не значимо.
Оплаканы захваченные,
освистаны назначенные.
Кондитеры, диктаторы,
заокеанские ораторы
смеются солдатской матери
в морщинистое лицо
нервным смешком лжецов.
Все чаще теперь мне хочется
запущенного одиночества,
в затворники и отшельники
без пятниц и понедельников.
К чертям репарации, санкции,
нацеленной агитации
спелеющие плоды.

Вот бы жить у воды
соленой на самом севере,
где некого ждать и веровать
в обратную силу Хроноса
к концу моего посткосмоса.


Не пара

Наверно, мы все же не пара.
Напарники. Так лучше.
Это как одна фара
бессильна в туманной гуще.

Но кто-то один всегда больше
любит или прощает.
Кто-то один всегда сможет,
а другой — кто знает.

Наверно, мы что-то забыли
на том берегу озера.
Помнишь, от жары и пыли
мы в эту воду бросились.

Зря мы тогда уплыли
вместе, держась за руки.
Да и те незнакомцы — мы ли?
Утренний кофе, завтраки.

Завтра ты и не вспомнишь,
что было в первом акте.
Уток в парке покормишь,
думая о контракте.

Кредите. Зарплате. И кстати,
вспомнишь про мой непростой характер.
Хватит. Мы говорим о факте.
Давай, о былом счастье,
о сладкой вате.
Ты в шортах, а я — в платье.
Первые признаки страсти,
не впитанной с молоком.
А потом,
пока за окном битком,
я предложу остаться.
Впервые в одной кровати.
Переплетение пальцев.
Милый,
что же с нами стряслось?..
И понеслось.

Наверно, мы все же не пара.
Напарники. Так лучше.
Ты подарил мне крылья Икара
у самой кручи.


Не за этим

Метро, кабаки, бары.
Лица под вязкой пленкою.
Ночь звенит стеклотарой
без эха и подоплеки.
Вкрадчиво и по пьяни
мне предлагают наркотики
или иной там дряни
злачные улицы Кройцберга.
Только совсем не тянет.
Все островки безопасности
в вороте и карманах.
Все остальное — гласности.
Только бросаться в сети
праздности или похоти
как-то совсем не хочется.
Я здесь не за этим.


Достали

Нервы мои из стали
сдали, уже не те.
Просто вконец достали
кошки из соц-сетей.

Мода пошла такая
что ли на тон дурной:
массово помечая,
завтра пройдут стороной.

Приторно, много шутят.
Держатся молодцом.
Кожей покрыта смута,
наречена лицом.

Я не хочу быть цифрой
в матрице пять на пять.
Выйди в мороз и сырость,
дай мне тебя обнять.


Не ходи за мной…

Не ходи за мной –
ничего не получится.
У тебя коса,
но а я – лучница.

И не надо ждать
подходящего случая.
Так и будем век
неразлучные.

Все снуешь кругом,
силою меришься.
Ради тленного
хлеба-зрелища.

Не ходи за мной –
буду долго тешиться.
Мне уютно жить
в теле грешницы.


Весна

Иногда наступает озарение, и ты вдруг начинаешь понимать: ты совсем не ждешь прихода весны. Просто в каждом звуке сырого и талого города, в каждом преломлении бледного луча, в каждом незакомом лице ты ищещь признаки того, что зима подходит к концу.

Предвкушение перемен охватывает тебя и растрачивает все твои ресурсы, отдавая взамен предчувствие счастья, длящееся дольше, чем само счастье.

Так случается и с весной. За неделю. За день. За полчаса до нее.


На перекрестке

Еще никогда
не выглядел мир таким
незавершенным.
Солнце стояло в зените,
а ты – на перекрестке.
Всякие там мысли
о смысле.
О нужности.
А нужно ли?
Стало быть, кружатся.
Хочется лужами
бегать, наутро простуженным
что-либо пропустить.

Еще никогда
ось не казалась такой
грубо смещенной.
Солнце стояло в зените,
а ты – на перекрестке.


Берлин

Талый иней, покинутый велосипед.
Я врастаю в ансамбль из камня и стали.
В этом городе всё не навстречу, а вслед.
Граммофонной иглой начинаю сначала.

Все прохожие – наспех, и все – стороной.
Каждый вдох – напрокат под большие проценты.
Но меня так и тянет идти за тобой
в этом городе, не ожидающем света.


Мне страшно. На небе Медведица…

Мне страшно. На небе Медведица.
Во тьме – неподложный смысл.
Волна беспокойно пенится
о богом заброшенный мыс.

Трещит винтовая лестница.
Взбираюсь на самый верх.
Мой старый маяк в целости,
один устоял из всех.

Мне холодно. Сырость острова.
Вторгается в окна шторм.
Я вижу вечерю апостолов,
и я среди них – сон за сном.

Все туже петля сужается,
стянув за полярный круг.
Как гулкие отзвуки гаубиц,
удары пронзают грудь.

Мой старый маяк обителью
другим послужить не смог.
Мне выпало быть смотрителем
на долгий и смутный срок.

И если не ты, то кто еще
возьмется меня спасти?
Под белою снежной толщею
я буду в конце пути.